Становление национального узбекского театра в Самарканде
Караван историй
Продолжение интервью с известным историком Надирой Хидоятовой
Часть 4
– Здравствуйте, Надира! Наши читатели с нетерпением ждут продолжения истории национального узбекского театра в Самарканде. Что произошло в труппе после трагической гибели Турсуной Саидазимовой?
– Я искренне благодарю читателей за такой живой интерес к этой истории. Гибель Турсуной и потеря Ходжикула стали тяжелейшим ударом не просто по театральной труппе, но и всему культурному достоянию страны. Двадцать четыре студийца, получившие блестящее образование в Москве, должны были стать той самой матрицей, живой основой, из которой выросло бы все следующее поколение национальных актеров.
Но судьба словно испытывала молодой театр на прочность. Беда не приходит одна. Уже в Самарканде труппа лишилась еще двух уникальных студийцев, и первой из этих утрат стал Иса-Кори Каримов.

В Узбекскую драматическую студию в Москве он попал отнюдь не новичком: его делегировали как одного из самых ярких и одаренных артистов кокандской труппы – коллектива, выросшего в городе с богатейшими традициями народного площадного театра. В годы учебы Иса-Кори блестяще раскрылся в острохарактерном амплуа. Настоящим триумфом стала его работа в учебном спектакле по комедии Мольера «Скупой» («Хасис»),

где он исполнил главную роль Гарпагона. Этот образ – острый, гротескный и при этом психологически точный – произвел огромное впечатление на московских педагогов и остался в памяти современников как эталон актерского мастерства.
В Самарканде Иса-Кори по-настоящему раскрылся как смелый, пластически изобретательный актер. Одной из самых ярких его работ стала роль Братишки в драме Владимира Билль-Белоцерковского «Шторм» (на узбекской сцене спектакль шел под названием «Бўрон» – «Буря»). По сюжету его герой потерял ногу, и все представление актеру приходилось передвигаться по сцене на деревянном протезе. Чтобы добиться полной жизненной достоверности и не сфальшивить ни в одном движении, Иса-Кори перед каждым выходом сгибал ногу в колене и туго притягивал ее назад кожаными ремнями. Весь спектакль, в напряженном ритме мизансцен, он держался на этом жестком креплении, не давая себе ни малейшей поблажки. Воистину это был редкий по силе, яркий и беззаветно самоотверженный артист.
Особое место в своих воспоминаниях моя бабушка, Сара Ишантураева, отводит второму из ушедших студийцев – Ходжи-Сиддику Исламову.

Читая ее записи, ясно понимаешь: именно он был главным нервом и живой пружиной всей труппы, обладая редчайшей импровизаторской способностью, будучи остроумным конферансье и виртуозным мастером пантомимы. Это делало его совершенно незаменимым на сцене. Он одинаково легко завоевывал и удерживал внимание любой аудитории – как узбекской, так и русскоязычной, мгновенно чувствуя дыхание зала. В выпускном московском спектакле «Принцесса Турандот» по сказке Карло Гоцци, где стихия театральной игры и импровизации решает все, он умудрялся вызывать взрывы смеха в самых неожиданных местах. А на концертах в роли ведущего блистал таким красноречием и легкостью, словно бил неиссякаемый фонтан.
О масштабе его таланта говорит и одно поразительное свидетельство: спустя много лет выдающийся советский актер и педагог Лев Свердлин вспоминал о Х. Исламове как об удивительном художнике, самородке и открыто признавался, что его знаменитая пантомима «Сон на посту», вошедшая в историю сцены, была изначально найдена и сконструирована именно нашим Ходжи-Сиддиком.
– Скажите, Надира, а что произошло с этими удивительно талантливыми актерами?

– О том, что произошло с Иса-Кори, я знаю совершенно точно по сохранившимся архивным материалам. Летом 1928 года он женился. После тяжелых месяцев траура, пережитых труппой после гибели Турсуной, эта свадьба стала первым по-настоящему светлым праздником, глотком воздуха для всего творческого сообщества Самарканда. Поздравить молодоженов собрался весь цвет национальной интеллигенции и искусства: на торжестве пели и танцевали лучшие мастера.
Среди гостей был и великий поэт Чулпан – в той теплой, доверительной атмосфере он прочитал свои патриотические стихи о свободном Туркестане. Для собравшихся это был искренний душевный порыв, живое слово о судьбе родного края. Но время уже стремительно менялось, в стране разворачивались политические репрессии. Выступление Чулпана и само это собрание стали для карательных органов прямым поводом для арестов: вскоре Иса-Кори осудили по обвинению в участии в тайной национальной организации «Миллий иттиход» («Национальное единство»). Так в самом расцвете сил и таланта его вырвали из театра и жизни.
А вот судьба Ходжи-Сиддика долгие годы оставалась для меня покрытой тайной. Как историку и человеку, понимающему цену этому дарованию, мне было совершенно очевидно: артист такого масштаба, душа и нерв труппы не мог просто так раствориться и исчезнуть со сцены без веской причины. Но в записях и рассказах бабушки после самаркандского периода о нем не было ни слова – будто опустился занавес тишины. Все мои попытки отыскать хоть какой-то его след долгое время оставались тщетными, пока однажды не случилось почти мистическое совпадение: проходя, наверное, в сотый раз по знакомой аллее на мемориальном кладбище Чагатай

мимо скромного, невзрачного и полустертого от времени надгробия, я вдруг остановилась. Взгляд словно прояснился, и сквозь следы десятилетий я смогла разобрать выбитые на камне строки:
«Ўзбек театрининг тўнғич артистларидан – Хожи Сиддиқ Исломов. 1900–1933.
Бир умр табассум кетмай лабидан,
Қалбларга қаҳ-қаҳа қуйиб кетди у.
Ёвлари қақшарди кулги зарбидан,
Бу ерда дам олар у энди мангу».
(«Одна из первых ласточек узбекского театра – Ходжи Сиддик Исламов. 1900–1933.
Всю жизнь улыбка не сходила с его уст,
Он ушел, влив в сердца людей звонкий смех.
Враги дрожали от громогласного хохота,
Здесь покоится он теперь навеки».)
Он ушел из жизни совсем молодым, и даже в этой прощальной эпитафии современники запечатлели главное – его редкий, неудержимый комический дар, от которого зрители буквально заходились смехом. Для меня стало огромной, по-настоящему личной победой отыскать след этого невероятного актера, вернуть ему хотя бы точку на карте памяти. И я абсолютно уверена, что его уход в тридцать три года не был случайным. В то же время горько и обидно осознавать, что имена этих первых звезд – Иса-Кори Каримова, Ходжи-Сиддика Исламова и других безвинно ушедших студийцев – до сих пор не увековечены ни в Википедии, ни на страницах истории национального театра Узбекистана. Без них картина рождения нашей сцены остается неполной, словно из полотна вырвали ярчайшие нити. Очень надеюсь, что усилиями исследователей и неравнодушных читателей эта несправедливость будет исправлена и их имена займут достойное место в памяти узбекского народа и культурном коде нашей страны.
–Надира, вы делаете благородную работу по возвращению памяти и имен несправедливо забытых представителей творческой интеллигенции через такие пронзительные и горькие истории. Но на фоне всех этих испытаний в труппе зарождалась и главная творческая и семейная легенда узбекской сцены. Расскажите, когда и как Сара Ишантураева и Аброр Хидоятов стали супружеской парой?

– Как я уже говорила, впервые бабушка увидела дедушку на сцене ташкентского «Колизея», когда ей было всего одиннадцать лет. Тогда он казался ей недосягаемой звездой, почти сказочным персонажем. Позже, в годы учебы в Московской студии, между ними были лишь товарищеские отношения: сказывалась разница в возрасте в одиннадцать лет, да и у дедушки за плечами уже был предыдущий брак и двое детей – они жили в совершенно разных жизненных измерениях. Всё изменилось в Самарканде. Бабушка стремительно выросла как актриса, вышла на главные роли и стала постоянной сценической партнершей дедушки Аброра Хидоятова. Сцена словно сама репетировала их общую судьбу: в одном спектакле она играла его дочь, в другом – невесту, в третьем – жену. И вот однажды вечером, провожая ее после спектакля, который по сюжету как раз завершался свадьбой их героев, он неожиданно остановился и произнес: «Как было бы хорошо, если бы и в жизни мы никогда не расставались. Если вы скажете «да», то завтра же сыграем свадьбу». На следующий день они объявили коллективу о своем намерении. После всех пережитых горьких потерь эта новость стала словно лучом света и настоящим праздником для всей труппы. Свадьбу сыграли в тот же вечер после спектакля – прямо на родной сцене, среди декораций, даже не переодеваясь, в тех самых сценических костюмах, в которых они только что выходили к зрителю. Театр и жизнь сплелись воедино – вот так и началась их большая семейная история.
– Удивительная, почти кинематографическая история любви, в которой театр и судьба действительно стали единым целым! И, насколько я знаю, это была одна из самых знаменитых пар своего времени. В этом союзе родился ваш отец – известный историк, которого назвали редким для Узбекистана именем Гога. Это тоже как-то связано со сценой?
– Разумеется. Свадьба дедушки и бабушки состоялась в сентябре 1928 года в Самарканде, а примерно через год, во второй половине 1929-го, главный режиссер В. Алексеев и художник Рябчиков приступили к постановке драмы Алексея Файко «Человек с портфелем» («Портфелли киши»). Дедушка Аброр играл в ней профессора Гранатова, а бабушка – его 14-летнего сына Гогу. По сюжету после гражданской войны мать Гоги, Ксения, увозит мальчика в эмиграцию во Францию. Спустя десять лет, измученные чужбиной, они возвращаются в Москву к отцу – крупному ученому, но человеку холодному и бездушному. Когда Ксения со слезами просит принять их, Гранатов жестко отказывает, и гордый, вспыльчивый подросток Гога вступается за честь матери. На репетициях эта сцена долго не складывалась, пока бабушка в порыве настоящей злости не взбежала на сцену, выкрикнув по-французски: «Ksenia, calme-toi!» («Успокойся, Ксения!») – и со всей силы ударила тростью по столу. Дедушка от неожиданности даже вздрогнул, режиссер закричал: «Стоп! Вот именно это мне и было нужно!». Столь же пронзительной была сцена встречи Гоги с его любящей бабушкой, которую играла Масумахон Кариева, и дедушкой в исполнении Етима Бабаджанова.
Как раз во время работы над ролью бабушка узнала о своей беременности. Тогда в театре все решалось сообща, всем коллективом, и товарищи по сцене сразу постановили: если родится мальчик, его назовут Гогой. В 1930 году столицу Узбекистана и театр перенесли в Ташкент; семья поселилась сначала в махалле «Баланд-масжид», а затем в отчем доме дедушки в махалле «Дегрез» в старом городе. Там 9 мая 1930 года на свет появился мой отец, так он и получил имя Гога. Однако у него было и второе имя – Шавкат, которое ему прочитали в ухо при азане (обряд имя наречения – прим. ред.).
– Вы упомянули, что к моменту их свадьбы у Аброра Хидоятова уже было двое детей от первого брака. А как сложились отношения вашей бабушки, Сары Ишантураевой, с ними?
– Самым наилучшим образом. Надо понимать природу этих людей: все они по сути своей были людьми редкого душевного благородства, в их доме никогда никого не обделяли – ни любовью, ни вниманием, ни куском хлеба. Все дети были своими, родными. К великому горю семьи, старший сын дедушки Анваржон с началом войны ушел на фронт и погиб совсем юным – в восемнадцать лет. А вот дочь, Акида-опа, прожила долгую, достойную и славную жизнь. Для моей бабушки Сары она стала настоящей опорой, была ей как родная – именно она помогла бабушке вырастить и поставить на ноги моего папу, Гогу, и его младшего брата, Тимур-ака, пока родители были на репетициях, спектаклях и гастролях. Эта связь поколений не прервалась и по сей день: с потомками Акиды-опа мы очень близки и тесно общаемся семьями. В наших отношениях присутствует глубокое взаимное уважение.
– Благодарю вас, Надира, за этот глубокий, живой и по-настоящему трогательный рассказ, за то, что возвращаете память народа, незаслуженно забытые имена, делитесь бесценными семейными воспоминаниями. Уверена, впереди у нас еще немало таких же важных и познавательных бесед!
– И вам спасибо. Мы еще обязательно поговорим о великих событиях: имевшем оглушительный успех переводе Шекспира на узбекский язык великим поэтом Чулпаном и репрессиях 1938 года, а главное, мировой славе, которая вписана золотыми буквами в историю Узбекистана.
Беседовала Лира Шафик, УзА