Первые крылья: как начинался театр в Самарканде
Караван истории
Продолжение интервью с историком Надирой Хидоятовой.
– Надира, с большим удовольствием хочу продолжить наш разговор об истории становления Национального драматического театра Узбекистана. Скажите, что произошло с первыми дипломированными артистами после окончания учебы в Москве?
– Их возвращение в июне 1927 года стало настоящей отправной точкой. Окрыленные, полные надежд выпускники Московской студии приехали в Самарканд – тогдашнюю молодую столицу республики. До их прибытия там уже действовала Краевая государственная передвижная труппа, в которой объединились артисты из Ташкента и Коканда. С приездом «москвичей» коллектив переформировали, и так родился единый Узбекский государственный театр. Руководство тогда было подобрано удивительно сильное, оно буквально горело делом. Директором назначили Олима Касымова, художественным руководителем стал московский режиссер Владимир Тихонович, а главным режиссером – легендарный Маннон Уйгур, которого в труппе все уважительно и с любовью называли «оğa», то есть старший брат. Театр объединил под одной крышей и юных студийцев, и уже умудренных опытом мастеров.
Тепло суфы среди холодных худжр
– Должно быть, возвращение молодых артистов было сопряжено не только с творческим воодушевлением, но и столкновением с суровой действительностью? Как был устроен их быт в Самарканде?
– Было невероятно тяжело, они находились буквально на грани выживания. Здание театра находилось в Новом городе, а жили актеры в Старом. Большинство поселили в махалле «Кушховуз», прямо в стенах старого медресе.
Представьте себе эти условия: маленькие, тесные худжры – кельи, где ютились по два-три человека. Моя бабушка, Сара Ишантураева, делила одну такую комнатку с Турсуной Саидазимовой и Софией Туйбаевой, а прямо при входе в медресе кипела сама жизнь со всеми ее контрастами.
И все же, несмотря на эту неустроенность, двор медресе быстро превратился в настоящий центр притяжения – сердце молодой узбекской культуры. На суфе по вечерам собирались потрясающие люди. Под грустные, берущие за душу звуки танбура Хайит-охуна и флейты Абдукодира-найчи своим бархатным голосом пел Абдулхак Султанов. Иногда на огонек заглядывал сам Хамза Хакимзаде Ниязи – в халате-бекасам и чустской тюбетейке, сухопарый, щеголеватый, очень серьезный. Он приходил просто послушать, как наш дедушка Аброр Хидоятов виртуозно бьет по струнам дутара, затягивая любимую «Муборак» и переходя к звенящей и пронзительной «Фигон» («Плач») –знаменитой классической восточной песне (часто воспринимаемой как народная), основой для которой послужили газели классиков узбекской поэзии –Нодиры (XIX век) и Фурката (XIX–XX вв.).
Слияние истоков и легендарный состав
– А кто, помимо выпускников московской студии, входил в основную труппу?
– Это был удивительный, поистине исторический синтез молодого задора и профессиональной зрелости. Театр ведь не строился на пустом месте: по сути, в нем слились две мощнейшие театральные школы. С одной стороны – Кокандская труппа, у истоков которой стоял сам Хамза, с другой– Ташкентская, выросшая из знаменитого просветительского общества «Турон».
К окрыленным москвичам-студийцам присоединились корифеи, прекрасно знавшие своего зрителя. У истоков сцены стояла выдающаяся актриса Маъсума Кариева. Вместе с ней плечом к плечу работала плеяда замечательных мастеров: Обид Джалилов, Шокир Нажмиддинов, Рахимберди Бабаджанов, Афандихон Исмаилов, сестры Фатима и Зайнаб Камаловы, Миршохид Мирокилов, Мария Кузнецова, Обид Хасанов, Рахим Юлдашев, Мукаррама Асфандиярова и тот самый Абдулхак Султанов, чей голос так часто звучал во дворе медресе.
Рядом расцветало молодое женское крыло: моя бабушка Сара Ишантураева, Мохирахоним, Бахри Эрматова и София Туйбаева. София не училась в Москве, но обладала невероятным природным дарованием и трудолюбием. Это уже потом она уедет в Сталинабад и станет народной артисткой Таджикистана, а тогда она ютилась в одной келье с бабушкой и Турсуной.
И, конечно, мужской костяк, определявший сам дух театра: Лутфулла Назруллаев, Садихон Табибуллаев, наш дедушка Аброр Хидоятов и два абсолютных гения сцены – Исоккори Каримов и Ходжисиддик Исламов. Это были имена, которые тогда гремели на всю республику, хотя никто еще не ведал, какая трагическая судьба уготована этому студийному братству.
Творческая лаборатория: от «Шторма» до «Халимы»
– Как формировался репертуар в те годы? Какие пьесы ставили на сцене Самарканда?
– Репертуар собирали буквально покрупицам, с огромным трепетом – пьес оновой жизни катастрофически не хватало, поэтому на сцене кипела настоящая творческая лаборатория, где смело экспериментировали.
К 10-летию Октября, 7 ноября 1927 года, Маннон Уйгур и Л. Берковский поставили агитационный спектакль «Шторм» Билль-Белоцерковского. Бабушка играла там хитрую кокетку Сатанг. Но настоящим триумфатором стал Исоккори Каримов в роли матроса Братишки: он совершил настоящий актерский подвиг –подвязал одну ногу ремнем в колене назад и весь спектакль невероятно органично, с искрометным юмором прихрамывал на деревянном протезе!
Но главной жемчужиной репертуара оставалась национальная классика – «Халима» Гуляма Зафари. Эту роль играли многие выдающиеся актрисы – Маъсума Кариева, Халима Насирова, Шохида Махзумова. Но как играла ее юная Турсуной Саидазимова! Своим звонким, чистым голосом и открытой натурой она создала совершенно особый образ. Ее Халима была не слабой забитой жертвой старого быта, а бунтующей, сильной девушкой, готовой отдать все ради свободы. Если позволите, сегодняшнее наше интервью я хотела бы посвятить именно ее светлой памяти.
Судьба Турсуной: из тьмы – к чистому свету
– В прошлый раз вы упомянули, что в Самарканде театр понес первые невосполнимые потери. Расскажите подробнее о Турсуной, ведь мы знаем о ней так мало...
– Да... Этот яркий, полный смеха и юношеского задора период оборвался очень быстро и страшно. Едва начав свой путь, наш молодой театр потерял четыре ограненных бриллианта, и первой сокрушительной трагедией стала гибель Турсуной.
Она родилась ранней весной 1911 года в Ташкенте, махалле «Сарфароз» в районе Бешагача, в семье ремесленника Саидазим-ака. Была единственной дочерью среди сыновей, и в семье ее бесконечно любили. Но отец погряз в беспросветной нужде. Когда в дом пришел зажиточный Мирсобир с деньгами, калым показался доведенному до отчаяния отцу единственным спасением семьи от голода. Так двенадцатилетнюю девочку с чистыми, доверчивыми глазами фактически продали человеку с седой бородой. Чтобы обойти законы, махаллинские аксакалы просто приписали маленькой Турсуной несколько лет в документах.
Спас ее случай и человеческая совесть. В 1923 году за проверку списков взялся принципиальный следователь Гульмухаммедов. Он не стал закрывать глаза на подлог, докопался до истины, добился наказания фальсификаторов и расторжения незаконного брака. Именно Гульмухаммедов и другие не равнодушные люди устроили девочку сначала в 9-й интернат, а затем перевели во 2-й женский интернат имени Зебуннисо. Там, среди таких же девчат, отошедших от прошлых бед, Турсуной впервые в жизни вздохнула свободно, и именно там расцвел ее чистый, уникальный талант, покоривший вскоре и Москву, и всю узбекскую сцену.
Две судьбы, разделенные вызовом
– Значит, именно в стенах интерната началась дружба Сары Ишантураевой и Турсуной Саидазимовой?
– Абсолютно верно. Они стали не разлей вода, как сестры, хотя по характеру были совершенно разными. Моя бабушка – старательная, послушная; Турсуной – безудержная, строптивая. Они вместе поехали в Москву, делили все радости и невзгоды и одновременно впервые влюбились. Вот только когда руководству студии стало об этом известно, вопрос поставили ребром. Существовал негласный закон: создавать семьи можно было только со «своими» – студийцами, потому что женщин-актрис катастрофически нехватало и их боялись потерять. Бабушка покорилась воле педагогов и отказалась от любви во имя сцены.
С Турсуной все сложилось трагичнее. Ее возлюбленного, 18-летнего юношу Мирзо-Шо, исключили из рабфака и отослали домой только из-за их чувств, что стало для ее чуткой души глубочайшей надломом. В то же время в Турсуной был страстно влюблен их талантливый однокурсник Ходжакул (Ходжикул) Рахматуллаев. Его отец был беком Гиждувана при последнем эмире Саид Алим-хане. Несмотря на огромную разницу в происхождении, Ходжикул смог убедить свою семью принять юную актрису.
Роковой вечер в Бухаре
В мае 1928 года театр отправился на большие гастроли. После Ферганской долины приехали в древнюю Бухару. И там неожиданно снова появился Мирзо-Шо. Старое чувство вспыхнуло с новой силой, и они с Турсуной решили тайно сбежать, хотя она уже была помолвлена с Ходжикулом и жила в его доме. Бабушка Сара с болью вспоминала тот роковой день 17 мая 1928 года: «За кулисами Турсуной с кем-то страшно спорила, чуть ли не до крика, а потом выскочила на сцену и вдруг начала смеяться. Но смех этот был нервный, звенящий, словно натянутая струна перед разрывом. Она подбежала к Чулпан-ака и дерзко произнесла: «Йиғлоқи!» («Плакса»), «Шапкўр!» («Слепая курица»). Чулпан-ака все чувствовал, он знал ее вспыльчивую, обнаженную душу и лишь грустно, по-доброму улыбнулся: «Майли, қизим, майли...» («Хорошо, моя девочка, хорошо»).
А потом началась сцена вальса с Етим-ака, и тут Турсуной просто прорвало. Ее одолел неудержимый, судорожный смех – самая настоящая истерика. Етим-ака сперва пытался удержать еев рамках роли, но это колоссальное напряжение передалось и ему – он не выдержали тоже захохотал. Волна этого нервного срыва накрыла сцену и зал. Зрители смеялись, не понимая, что на их глазах разворачивается человеческая драма. Режиссер Тихонович бесновался за кулисами, шипел: «Бас қилинглар шўхликни!» («Прекратите хулиганство!»), но развеможно было остановить этот крик души?
После спектакля она словно погасла. Ни с кем не попрощавшись, ушла в ночь. Больше живой я ее невидела».
Трагедия и прощание
– Что же случилось в ту роковую ночь?
– По официальной версии, Турсуной была жестоко убита в доме Ходжикула и брошена в осушенный домашний колодец – якобы из ревности. Но я убеждена, что это далеко не вся правда, и в расправе могли участвовать его родственники. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем ознакомиться с архивными материалами уголовного дела.
На следующий день,18 мая, в Бухаре должен был состояться аншлаговый спектакль «Халима». С утра мужская часть труппы ушла по приглашению в сад к Ибодходже, брату Файзуллы Ходжаева, а девушки ждали новостей в Народном доме. Тревога буквально висела в воздухе. Около четырех часов дня во двор прибежали потрясенные актеры. Из окна медресе раздался полный боли и ярости крик Ходжисиддика Исламова: «Қани, қани даюс Ҳожиқул, уни тиккасига ўзим сўяман!» («Где этот ревнивец Ходжикул, я убью его собственными руками!»).
– Это страшное событие вызвало большой резонанс?
– Это была самая пронзительная и жуткая мизансцена в истории нашего театра. Вечерний спектакль не отменили, но он превратился в прощание. В те годы вышел новый закон, предписывавший хоронить в гробах, вопреки древним обрядам. Девушки нарядили погибшую Турсуной в ее сценический костюм Халимы, надели традиционные украшения – тиллакош и зебигардон – и так положили в гроб прямо на сцене. Зрители, пришедшие на праздник искусства, зашли в зал и увидели свою любимую Халиму в гробу... Вся Бухара в тот вечер погрузилась в глубокую скорбь.
Тело Турсуной отправили поездом в Самарканд. В этот страшный, последний путь ее сопровождали Ходжисиддик Исламов и Шариф Каюмов. А потрясенный до глубины души Хамза в те дни написал свою знаменитую траурную элегию –марсию.
– А что в итоге произошло с Ходжикулом?
– Ходжикул не пытался бежать и понес наказание, освободился из заключения в 1936 году. Он был актером редкого дарования, выросшим на московской школе психологизма. Выйдя на свободу, он переехал в Сталинабад (Душанбе) и стал настоящим столпом Таджикского театра драмы имени А. Лахути, а затем и яркой звездой «Таджикфильма» –зрители помнят его по лентам «Судьба поэта», «Сказание о Рустаме», «Лейли и Меджнун». Но прошлое не отпустило его. Много лет спустя, когда Ходжикула представили к высшему званию Народного артиста СССР, моя бабушка Сара Ишантураева, входившая в состав комиссии, не смогла его простить. Она произнесла убедительную, полную боли речь: «Турсуной тоже могла стать великой актрисой, но Ходжикул лишил ее этого шанса. Он не имеет права занимать это место», – сказала она тогда. И комиссия прислушалась к ее словам –звание ему так и не присвоили.
Свет памяти
– Получается, та ночь забрала у сцены сразу два великих таланта?
– Именно так. В этом и заключается вся горечь истории: сцена потеряла Турсуной в ее семнадцать лет, и точно так же сцена потеряла надломленного Ходжикула. Сегодня могила Турсуной в Самарканде утеряна, но я поставила перед собой цель обязательно ее отыскать. Она – наша яркая звезда, наша героиня, и мы не имеем права предавать ее имя забвению.
Благодарю вас за трогательный рассказ о незабываемой истории людей, основавших узбекский театр. Пусть это интервью останется как светлая и пронзительная память о выдающейся актрисе, нашей первой ласточке – Турсуной, чтобы ее имя звучало так же чисто и громко, как когда-то на сцене.
Беседовала Лира Шафик, УзА
